http://morkovka.net
морковка
 
 | м | новое - старое | эротические рассказы | пособия | поиск | рассылки | прислать рассказ | о |


 Знакомства   Я Ищу от до в

рассказОна
автор: Зигмунд
тема: подростки, романтика
размер: 73.83 Кб., дата: 11-02-2001 версия для печати
страницы: [Пред.] 1 2 3 4 [След.]

      Neptune's Day

      Придумывать что-либо новое на родительский день оказалось совершенно бессмысленно. Хитами, как и 100 лет назад, были выступления чад, в том году выступление танцевального ансамбля и хора октябрят. Некоторые родители с многолетним опытом посещения этого лагеря сами заготовили номера. Одна мама очень красиво танцевала, а один папа показывал фокусы на уровне Акопяна. Гвоздь программы - товарищеский матч по футболу между сборной пионеров и сборной родителей.
     Она тоже была одна, к Ней никто не приехал, и Она была немного грустной. Для нас с Ней это был самый лучший выходной. Все пионеры заняты, все воспитатели и вожатые заняты, начальница просто с ума сходит. Врач с медсестрой наготове. О том, что детям нельзя привозить еду, говорили заранее, просили детей напомнить об этом в письмах, говорили детям, чтобы отказались от гостинцев, обещали шмонать тумбочки и кладовки, но все равно каждый год в этот день туалеты не справляются с потоком посетителей, а в медпункте съедают весь уголь и выпивают всю марганцовку.
     Оставленные в покое, мы посидели в пионерской, поболтали. Пошли в Большую Беседку, но там на каждой лавочке пир горой. Я предложил уйти в самоход на пляж. Мы немного поспорили, но так и сделали. Это было, кстати, грубейшим нарушением режима. Ходить на речку не разрешали даже тем, кто отпросился с родителями. Ну, да бог с ним. Мы повалялись на песочке, поплавали за буйки, вместе с местными поиграли в "картошку", и я вдоволь любовался ей в одном купальнике. Мы вернулись к ужину, и все было ОК, нас никто особенно не искал, кроме старшей пионервожатой. Она хотела провести большой совет, и обсудить итоги прошедших праздников. Опять засиделись допоздна, уже никто не мог сидеть, все зевали, кое-как за что-то проголосовали и разошлись. Нам с Ней надо было идти в самый дальний конец и, как обычно, мы воспользовались дорогой, чтобы еще немного поговорить при луне. Но Она в этот раз выглядела очень уставшей, и разговор не клеился. Она просто оперлась на меня, повисла на руке, и так мы и шли. Вдруг она остановилась, убежала в сторону, отвернулась и наклонилась над кустами. Ей было плохо. На меня она стала кричать, чтобы я ушел, видно стыдно было или еще чего, но я слушать не стал, а взял ее под руку и потащил к медпункту. Она опять засопротивлялась, и я понес ее на руках. Довольно скоро я пожалел о своей выходке, тут уж ничего поделать было нельзя, хорошо, что далеко уйти не успели.
     Медсестра отнеслась к нашему визиту довольно хладнокровно, только поворчала немного, что, мол, все ходите, да сколько еще будете ходить, родительский день уже давно кончился, а вы все ходите, и т.п. Я сказал, что Она ничего не ела сегодня, что родители к ней не приезжали, что надо ее тщательно обследовать. Медсестра удовлетворенная добросовестным промыванием желудка, оставила ее в боксе до утра (врач была из местных и ходила в лагерь на работу), а меня отпустила. Я спросил Ее чего ей принести из отряда. Она сказала, что ничего. Ладно, ладно, говорю, свет не гаси в своем боксе, я щас приду.
     В отряде я зашел к девчонкам, вкратце обрисовал ситуацию и попросил собрать мешочек с вещами на ночь и на утро. Воспитательнице и Наде сказал, что подожду, пока Она закончит процедуры, и что с более подробным коммюнике буду через часок-другой.
     Она мне открыла свой бокс, взяла мешочек, и спросила, не взял ли я чего поесть, что живот у нее пустой, и есть охота страшно. Сказала, что у нее ничего не болит, и что, наверно, мы просто перезагорали.
     - Много еще вас больных в лазарете?
     - Два малыша в общей палате.
     - А где медсестра?
     - Спать пошла.
     Жила медсестра в том же домике, что и лазарет, но в другом флигеле. Самом дальнем от Ее бокса.
     По ходу разговора я запер дверь на засов, и когда Она рассказывала о расписании работы медсестры, погасил свет. В темноте я ничего не видел, и двинулся к кровати по памяти. Она встала мне навстречу, и мы стоя обнялись и стали целоваться. Все так же стоя я снял с нее рубашку и верх купальника. Она как-то сразу сжалась, и стала тянуться к кровати. Пионерская пружинная койка не могла вынести двоих, прогнулась до пола и заскрипела на весь поселок. Мы снова встали и чуть не свалились, налетев в темноте на стол. Что-то говорило мне, что свет включать не стоит. Но сам стол оказался очень кстати, и мы продолжали прямо на нем. Я сам снял свою рубашку и давал ей гладить себя, а сам целовал и ласкал ее грудь. Когда она перестала сжиматься от моих прикосновений, и ее поглаживания стали более искренними, я, наконец, отважился опустить руку. Она замерла как будто в нерешительности. Продолжи она дальше все приведет к ЭТОМУ, отведи мою руку, и она опять останется девушкой. Я не стал ее мучить, а сам одним движением расстегнул пуговицу и опустил руку ниже. Она начала снимать руки с моих плеч, я понял, что она хочет прикрыться, и долей секунды мое лицо было Там раньше ее рук. Два кулачка стукнули меня по затылку, отчего мои губы только плотнее прижались к ее лобку все еще прикрытому купальником. Второй, существенно более слабый, удар легоньких кулачков пришелся уже по спине. К тому времени и джинсы, и трусики были уже приспущены и мягкие ее волосики щекотали мой нос. Третьего удара не последовало, вместо этого она стала поглаживать только что ушибленные ею мои места. От остатков одежды и обуви мы освободились быстро, мне не хотелось ни на мгновение отрываться от ее тела и лица. Она же, очень тщательно стараясь ничего лишнего не задеть, лишила меня шортов и плавок. Она сидела на столе слишком далеко от края, и чтобы перейти к решающей заключительной фазе, ей надо было чуточку подвинуться вперед. Я притянул ее за талию, но ее вспотевшая попа прилипла к гладкой пластиковой поверхности, и стол поехал вместе с ней, омерзительно скрипя и гремя своими ножками по полу. Пришлось пальчиками отклеивать попу от стола, она, смешно елозя, подъехала к краю и отклонилась назад, опершись на руки. Она сидела открытая мне вся и готовая на все, я не в силах сдерживаться стоял между ее ног. Я наклонился к ней, касаясь своей грудью ее сосочков, руками тем временем проводя стадию введения. Убедившись, что мы с ним на правильном пути я начал продвижение вперед. Она заранее, готовясь к предстоящей боли, закусила нижнюю губу и тоже двинулась навстречу. Свои напряженные ноги она свесила вниз и развела еще шире в стороны. Я держу ее за спину, опираясь на локти и прижимаясь к ее телу. Нам не надо было считать "раз-два-три", как и все остальные мысли и чувства, желание бросится навстречу друг другу пришло строго одновременно. Короткий стон, даже не вскрик, ее судорога проходит, и теперь она сама прижимается ко мне, яростно стремясь навстречу своему наслаждению. Все было кончено за несколько секунд. Мне не захотелось пачкать Ее собой, и густая липкая лужица, появилась на столе рядом с ее беленькой на фоне нового загара ягодицей.
     Я не дал ей лечь на стол, а отнес на скрипучую кровать, став рядом на колени и покрывая поцелуями ее грудь, руки и плечи. Целоваться в губы с боку было очень неудобно, и еще некоторое время нам пришлось мириться с этим жутким скрипом. Черт побери, это могло, это должно было продолжаться вечно, но отряд бы в этом случае заметил пропажу бойца.
     Были сборы недолги, и я чувствовал как она смотрит на меня из под своего одеяла, пока я одеваюсь. Меня охватил какой-то неистовый приступ эксгебицонизма, и я во всех ракурсах продемонстрировал свои отличительные он нее черты и без надобности подвигал стол и табуретку, играя бицепсами и трицепсами. Половой тряпкой я промакнул стол и часть пола его окружающего, обратив внимание, на совсем небольшое красное пятнышко. А на тряпке оно и вовсе неразличимо.
     Поцелуй на прощанье показался мне совсем не поцелуем друга, приходившего навестить больную подругу, не экстазом страсти пылких влюбленных и даже не молодоженов во время медового месяца, а скорее мужа уходящего на работу. Казалось, что все, теперь навсегда, каждый день всю оставшуюся жизнь мы будем вместе.
     До отряда я добежал бегом. Надя с воспитательницей не спали, я рассказал историю с медсестрой, которая должна была подтвердиться завтра утром. Оставалось только надеяться, что никто не станет проверять события по часам.
     Я пошел в палату, но совершенно не спалось. Я тогда вылез в окно и пошел в душевую, облился холодной водой и пожалел, что не пройти в кладовку. У меня в рюкзаке лежала еще неоткрытая пачка настоящего Winston'a, а мне вдруг страшно захотелось закурить. Я знал, что у Шмеля есть заначка, и я его разбудил. Даже спросонья на автопилоте он пытался убедить меня, что вообще не курит, и ничего не знает. Все мы пионеры-герои! Пришлось разбудить его более основательно, и пообещать, что отдам. На что он согласился, и мы вместе сели на завалинку и выкурили по штучке. Меня с непривычки повело, я еле влез обратно в окно, но оставшиеся несколько часов до подъема спал как убитый.
     Утром я загнал всех на кроссе, взяв заведомо нереальный темп, чтобы поскорее добежать до изолятора. Надя, воспитательница и несколько девчонок уже роились вокруг открытого бокса. Я деловито осведомился все ли у Нее в порядке, и узнал что у нее ВСЕ в порядке. Я сказал, что это сразу может не пройти, надо подождать пока закончится инкубационный период, а вдруг инфекция. Намекнул, что присутствующим девчонкам, в т.ч. воспитательнице и Наде следовало бы поберечься. Я, мол, до решения официальных медицинских органов, к своему подозреваемому в инфекционном заболевании заместителю, приближаться не намерен. И не приблизился. Еще успею.
     Все таки, диагноз "симуляция", лучше, чем раскрытие самоволки, и тем более ночных событий.
     Почти до самого конца смены у нас не было больше возможности так уединиться, но факт, что наши отношения суть нечто большее чем "командир-комиссар" скрыть мы не могли. Шуточки летели отовсюду, и даже наша отрядная газета (вот этими вот руками выпестованная) в каждом выпуске публиковала "светскую хронику". Безобразие!
     Зарницу, преобразованную нами (командирами, комиссарами и советом дружины) с помощью вожатого-"афганца", мужа одной из воспитательниц - капитана-преподавателя одного военного училища, и соседнего стройбата, из практически "казаков-разбойников" в сложную оперативно-тактическую игру мы провели рядовыми в окопе. Никто из командиров, комиссаров и совета дружины не мог командовать на зарнице, потому что знали все тайны и планы. У нас был отдельный окоп на самом дальнем фланге, в котором мы сидели, даже формально никому не подчиненные, не имея даже командира. По радио нас никто не вызывал, и мы с удовольствием слушали эфир "агрессоров". "Защитники" были на другой частоте, а рации сделали принципиально не перестраивающимися. Посчитав команду "все к бою" все-таки к нам относящейся, мы встали в свою цепь, отдельную от всего, т.к. все уже давно передислоцировались. Честно нарвавшись на мины, мы отступили и пошли в обход. Во второй атаке оставшихся в живых уложил пулемет. Она, комиссар 2 отряда и я, все легко раненные, выносили с поля тяжелых и убитых через завалы и прочие препятствия. Чтобы всем было интереснее играть, тыловых служб и обозов не было. Их роль выполняли раненные, а после "оприходывания" и убитые.
     Несли мы на носилках одного зажатого во всякие шины и жгуты бойца через кучу веток, как брезент старых, списанных пионерам еще при царе Горохе носилок порвался, и я увидел, как несчастный боец выпадает, и, неспособный пошевелиться, переворачивается и летит лицом прямо на острые ветки. Я кое-как прыгнул прямо с веток, подхватил парня за подмышки и перевернул вверх лицом, но нога у меня сорвалась, и я полетел сам. Только убедившись, что парень приходит на спину и "пятую точку", я начал страховать себя. Свалился я очень неуклюже, сильно ушибив левую руку. Опершись на правую я встал. Народ вокруг только начал поворачиваться в нашу сторону, даже не догадываясь о том, что могло произойти. Она неподалеку делала перевязки и все видела. Стремглав она бросилась ко мне, хотя положение парня объективно было хуже. Ну, могу ли я судить ее за проявленный таким образом субъективизм? Она взяла меня за руки и левая, ушибленная, заболела с новой силой. Я Ее отстранил и призвал всех помочь моему напарнику по носилкам помогать бойцу. Тихонечко мы с Ней отошли, и я сжав зубы засучил рукав. Любой обученный пионер-зарничник не колеблясь поставил бы правильный диагноз: закрытый перелом обеих лучевых костей со смещением. Она охнула и чуть не упала. Я говорю:
     - Есть еще свободные шины?
     - Больше нет.
     - Сними с того, на носилках и тащи сюда тихонечко. Если сейчас воспитатели узнают - в жизни не доиграем.
     В шине я мог действовать наравне со всеми "ранеными", хотя рука болела. Нормально болела.
     После победы более многочисленных "агрессоров" над старшими "защитниками" (наш отряд) Она сама привела врачиху ко мне. Та размотала все, осмотрела и спросила:
     - Кто накладывал шину?
     - Я - ответила Она.
     - Молодец. Накладывай обратно. Не сильно болит? - Это уже мне.
     - Да нет, терпимо, - храбрюсь я. Рука и на самом деле болела гораздо меньше.
     - А то давай, укол сделаю. Еще не дойдешь.
     А мы и не пошли. Стройбатовский майор нас на своем УАЗике довез сначала до лагеря, где мы зафиксировали у начальницы ЧП, а я попросил Ее незаметно принести из моего рюкзака Winston. Она удивилась, но ничего не сказала. Как бы само собой подразумевалось, что Она поедет тоже. Задания на время нашего отсутствия наш почти поголовно убитый отряд принимал молча и отрешенно. Как будто корову проиграли!
     Ехать пришлось в соседний райцентр, а это километров 100 напрямую, из них половина по проселку, и руку растрясло немного. Можно было бы закурить, майор бы разрешил, но врачихи я опасался.
     В больнице укол все же сделали, и вправляли под местным наркозом. Сделали еще снимок. А я так и сидел с рукой на столе, пока всю фигню проявляют.
     Местные врачи Ее иначе как за медсестру не считали, так к ней и обращались. Мы все трое тихонечко переглядываемся и молча ржем, врачиха аж сама разошлась - сыплет ей латынью, ланцет-пинцет, все дела. Умора!
     Закатали мне ручищу в гипс зачем-то до самого плеча, обкололи еще чем-то и отпустили восвояси. Врачиха осталась бумажные дела решать, а мы пошли к машине. Майора не было, и мы с шофером перекурили по Winston'у.
     Свято соблюдая первый закон боевых действий "Война войной, а обед по расписанию", майор устроил прием пищи (на самом деле уже ужин) в столовой местного призывного пункта. Я вполне обоснованно закосил мытье левой руки, и Она с удовольствием для нас обоих вымыла мне правую.
     Мы смотрелись, думаю, неплохо. Офицер, гражданской наружности дамочка, девчонка военной наружности (мы еще были в одолженных у стройбатовцев старых х/б) с медицинской сумкой, и два солдата, один с загипсованной рукой. Все прошли в офицерскую столовую. Во призывники, порадовались открывающимся перспективам!
     На обратной дороге Она честно взялась всячески меня поддерживать, но буквально на полуслове вдруг заснула прямо на загипсованном моем плече. Солнышко мое! Устала-то как, переволновалась! Врачиха еще раз улыбнулась и, испросив разрешения старшего (и откуда только такое знание Устава), сама предложила мне закурить. Я свободной рукой достал из Ее нагрудного (!) внутреннего (!) кармана свою пачку Winston'а и мы втроем с майором закурили мои. Врачиха после моего изящного доставания сигарет уже, по-моему, ничему не удивлялась.
     Оставшиеся до конца смены деньки прошли тоже на ура. Я еще раз звонил домой и попросил маму привезти футболок с широкими короткими рукавами и спортивные курточки для своей руки. Про травму ей, естественно, сообщили.
     Мне очень хотелось пожить с Ней рядышком еще немного, и предложил остаться вместе на 2-ю смену. Она сказала, что не может, что должна уезжать к родителям. (Вот почему они не приезжали, они где-то далеко!). Ладно, говорю, я решил зависать здесь до упора, хочешь, приезжай на 3-ю, я никуда не денусь. Вот завтра мама приедет, я скажу ей, чтоб купила еще две путевки, на 2-ю и 3-ю смену.
     Мама спросила меня, уверен ли я, что не лучше бы с рукой не рисковать. Я был уверен, и мне кажется, что мама поняла, что оставляет своего израненного сына под присмотр этой хорошенькой девчушки, характерно так на Нее посмотрела, о чем-то с ней переглянулась, и сказала, что все будет ОК.
     За исключением понятно чего, мы с Ней вели полноценную семейную жизнь и совместное хозяйство. Иногда мы даже прерывали поцелуи и занимались делами, но допоздна больше не засиживались. Я не знал, что буду делать целый месяц без нее.
     И вот настал тот день. Весь лагерь загружался в автобусы. Мы с ней уже обменялись и телефонами и адресами (не поддавшись лагерной традиции исписывать пионерский галстук) и просто сидели на крыльце пионерской. Она очень деловито объясняла мне как я должен беречь свою руку, как я не должен ничего делать, ни в футбол играть, ни ... Я перебил ее, сказав, что за наших детей я спокоен. Она полсекунды догадывалась, что я сказал, потом назвала меня дураком и замолчала. Посадка уже заканчивалась, ей надо было идти. Я встал на ступеньку ниже, подал ей руку. Она поднялась и посмотрела таким шутливо обиженным взглядом, что я чтобы не засмеяться перед почти всей четырехсотенной аудиторией поцеловал ее крепко и долго под ободряющее улюлюканье, и вроде даже "горько".
     Во второй смене я стал главным пионером лагеря - председателем командирского собрания. Это мы сами придумали такой орган. В него входили командиры и комиссары отрядов. А вот Суд Пионерской Чести возобновлять не стали. Все пионеры - герои. Они умрут, но ничего не скажут. Остались мы без третьей отрасли власти. А вот газеты получились что надо. В орган совета дружины и командирского собрания принимали всех, и редколегия формировалась сама. А на право издания второй газеты боролись отряды. Потом все выпуски обеих газет куда-то увезли. Наверно, не в Госбезопасность. Может, в "Артек" или "Орленок" отправили. Не знаю. Не удалось внедрить и основы экономической системы, успешно, на самом деле отработанные на дне Нептуна.
     Я завертелся, как черт знает что, занимался решительно всеми делами, лишь бы не было ни секундочки вспомнить о Ней. Мы договорились, что она первая напишет, и я скрепя сердце проходил мимо дачи начальницы, где складывали почту. Еще только 4 дня прошло с начала смены. Она, наверно, еще и не доехала.
     По своей инвалидности я честно теперь косил общую зарядку и тем более специальную, а занимался, если была охота, сам. В то утро охоты у меня не было. Поздно лег, плохо спал, решил поваляться. А мысли все дурацкие в голову лезут, все о работе, да о работе. Мол, крутовато рванул, еще 2 смены впереди, да и к Winston'у напрасно пристрастился. А что делать? Где тот человек, которому не надо объяснять дважды? Да что дважды! Которому даже ничего говорить не надо было. Только по одной искорке в глазах которого я знал, что надо делать. Где эти глаза, где эти темные в контраст волосам ресницы? Где эти светлые локоны, спадающие, если не затянуты в pony tail, на круглые плечи? Где эти гладкие и сладкие ножки? Где все теперь это? Где Она?

     Да к черту одеяло, все равно в отряде никого нет!
     - Разрешите помочь, товариш (это у нас с ней такой свой жаргон) командир?! - раздается звонкий девичий голос с подоконника.
     Не вставая с кровати, стаскиваю ее к себе. В четыре руки мы ее молниеносно раздеваем. Не думаю, что в мире существует большое количество пионерских кроватей, перенесших такое.
     Пока все бегали умываться, мы сидели в беседке и болтали. Она уговорила родителей разрешить ей остаться. Они немного обиделись, но все равно сами приедут осенью. Потом дедушка доставал путевку, а потом на первой электричке она приехала сама.

страницы: [Пред.] 1 2 3 4 [След.]

 | м | новое - старое | эротические рассказы | пособия | поиск | рассылки | прислать рассказ | о |

  отмазки © XX-XXI морковка порно фото Суббота 21.07.2018 18:43