http://morkovka.net
морковка
 
 | м | новое - старое | эротические рассказы | пособия | поиск | рассылки | прислать рассказ | о |


 Знакомства   Я Ищу от до в

рассказОдин день жизни
автор: Громов Прохор (@)
тема: гетеросексуалы, романтика
размер: 66.15 Кб., дата: 11-02-2001 версия для печати
страницы: [Пред.] 1 2 3 4 [След.]

      Я до сих пор нахожусь внутри Ольги, которая просто кипит от избытка наслаждения и способна издавать лишь бессильные звуки. Алла касается языком моего живота - змеиная невозмутимость, дьявольская точность и расчет. Во мне все переворачивается, растущий и ширящийся цунами возбуждения заставляет другую женщину, которая еще обладает моей плотью, перешагнуть точку кипения: в великолепном замедленном пируэте Ольга поворачивается на пенисе, как на оси, и остается на нем, упав грудью на мои колени, покрытые мурашками сладострастья. Это не сон. Или все-таки сон? Я беру в руки то, что видел давным-давно во сне - любимые и недоступные груди... Мой палец скользит вдоль трепещущих лепестков половых губ... Мой язык приникает во влагалище, превратившееся в неиссякаемый источник влаги любви...
     Сам я превращен в мальчишку, незадачливого наивного мальчишку, для которого обладание любимой было когда-то сродни волшебству, немыслимому, потустороннему. Снова апрельский день, ослепительный, невероятный. Снова я, уносимый грезами в запредельные пространства, ласкаю гибкое тело властительницы таинственного и влекущего мира, непостижимое девичье тело. И неважно, что та девочка из апрельского сна лишь угадывается в располневших формах опытной и много чего повидавшей на своем веку женщины. Невинность мерцает за матовым стеклом греха, но чем дальше, тем явственней проявляются ее контуры. "Мне снился сон, он не совсем был сном...".
     Итак, я - мальчишка. Что можно ожидать от мальчишки, не помнящего себя. Когда я, наконец, покидаю влагалище Ольги, Алла уже лежит на спине, в классической позе, в которой захмелевшие школьницы обычно отдаются полупьяным одноклассникам. И я вхожу в нее без сопротивления, как нож в масло, как ключ в замочную скважину. Пара рывков, и уже не вселенная, все мирозданье вливается в мои жилы, заполняя собой все мое жалкое тело. Кажется, что непостижимая громада - без границ - внутри меня должна взорваться всепожирающим взрывом, а он все не происходит, все медлит. И это длится вечность. Длится и длится, пока не приходит осмысление того факта, что взрыв уже наступил и просто стал продолжением вечности. И взрыв длится и длится. И в этом есть что-то чудовищное.
     ...Я проваливаюсь через скопище бессмысленных частиц, в каждой из которых равнодушно узнаю самого себя, впитываю их, накапливаю постепенно и возвращаю свою измученную удовлетворенным желанием плоть. Я с удивлением обнаруживаю, как мою горящую в любовной лихорадке мошонку ласкают губы Ольги, которая, не смотря на все свои причуды, не смогла отказаться от интеллектуальных удовольствий спинтрии.
     Все, господа, полный аут! Можете делать со мной что хотите, хоть резать меня на куски, хоть насиловать целым бараком, мне все равно. Мне даже наплевать, что Алка вряд ли получила полноценный кайф, так - кое-что. Все произошло - как я понимаю - в бешеном темпе наивного школьного траха, будто украденного у общественной морали и нравственности.
     В этом-то вся и прелесть.
     21.30. Пока я лежал в полной прострации, наподобие бесчувственного полена, кто-то или что-то делало мне минет, целовало, лизало, ласкало, тискало, но меня уже ничто не пробирало, как хроническую cold fish. Потом от меня отстали, и я провалился в пучину сна, как в преисподнюю.
     Во сне я не видел ничего. Проснулся весьма посвежевшим и почти бодрым. Прошелся по квартире в поисках гостей, но никого не нашел. О визите дам говорила лишь переполненная пепельница на кухне, да некоторая тяжесть в головке - обычное дело после сверхнапряжения пениса.
     Немного смущает, что я не уделил должного внимания моим подругам, но думаю, что их знакомство друг с другом, полезное и приятное для них обеих, вполне искупает мою невежливость. С другой стороны, нет ничего глупее, чем благодарить женщину, а тем более двух, за отличный секс.
     Мне становится грустно совсем от другого. Неужели вечер не принесет мне никаких развлечений? Неужели мой день - день Казановы из многоэтажки - подошел к концу?
     В голове вертится туманная фраза непонятного происхождения:
     "Все, что в ней было выдающегося, - малые половые губы: они выдавались над большими на значительное расстояние". О ком это, собственно? Что за бред! От подобной нелепицы, которую даже не знаешь к кому из своих любовниц отнести, потому что просто не помнишь и путаешься, болит голова. И душа. Господи, как больно!
     Печально беру с полки томик Гете. "Страдания молодого Вертера". Перелистываю страницы. Успеваю дочитать до того места, где описываются восторги по поводу новой возлюбленной героя. И тут раздается телефонный звонок.
     Некоторое время я в нерешительности созерцаю дребезжащий аппарат, рисуя в мозгу женский образ на другом конце провода (мужчины находятся за пределами области моей фантазии), но чрезмерные усилия лишь нагнетают головную боль. Наверное, именно она и рождает не мысль даже, а совершеннейший нонсенс: а вдруг мне действительно звонит мужчина, вдруг у какого-нибудь приятеля ко мне срочное дело. Только эти соображения выводят меня из ступора, и я хватаю телефонную трубку.
     Но я ошибся. И за свои заблуждения мне придется рассчитаться: звонит женщина, с которой я имел несчастье состоять в гражданском браке целых шесть месяцев (я мог сказать - полгода, но в это слово не звучит и не отражает всей полноты кошмара моногамной жизни). Прошло чуть больше месяца со дня нашей разлуки, и она явилась с одной очевидной целью - трахнуться. Тем более что трах с утраченным супругом - занятие особенное, согласитесь, в этом есть что-то щекочущее нервы. Ева - таково ее двусмысленное имя - всегда тянулась к острым ощущениям. Ее решительность и безрассудность поначалу были мне любопытны, притягивали как все, с чем сталкиваешься редко, но в конце срока просто опротивели. Невозможно каждый день и час, и во время секса, и во время банального курения сигареты, и во время посещения сортира ощущать себя на вулкане или предчувствовать гражданскую войну.
     Подниматься ко мне Ева решительно отказалась, но видеть меня ей нужно непременно, сейчас же, как можно скорее, промедление смерти подобно. Беги, кролик, беги.
     Положив трубку, вздыхаю и бреду в душ. От Евы все равно не отвертишься - это подтверждает опыт праотца, поэтому следует хотя бы немного взбодриться холодной водой.
     Ева ждет меня на бульваре за углом.
     Назвать ее красавицей можно лишь с долей издевки над выработанными веками идеалами совершенства. Черты ее лица настолько неуловимы, мимолетны, что порой вызывают неожиданные и даже пугающие ассоциации. Издалека ее легко принять за подростка, и я иногда с опаской прислушивался к себе раньше: уж не гомосексуальное ли влечение поднимает во мне свою змеиную голову?
      Когда я приближаюсь к нашей заветной скамейке, скрытой от посторонних глаз кустами акации, вижу ее хрупкую мальчишескую фигурку, как всегда напряженную и угловатую, память выручает меня, услужливо предлагая образ маленькой Евиной штучки, с ненасытно распахнутыми малыми губами, до боли напоминающей голодного птенца, но, попробуй, накорми его! О нет, Ева - не мальчишка!
     Мы обмениваемся настороженными приветствиями. Закуриваем - она, чтобы скрыть волнение, я, чтобы оттянуть миг расплаты. И пока Ева излагает суть дела (бессвязный бред, совершенно нехарактерный для ее цепкого ума, но вполне годящийся в качестве повода для встречи двух идиотов), я грустно гляжу сквозь листву, за которой угадываются силуэты прохожих, спешащих успеть домой до темноты, опасающихся попасть на глаза гопникам. Все бегут сломя голову, не особенно глядя по сторонам, никому нет дела до влюбленных парочек, отягощенных взаимной половой тягой и не имеющих никакого иного прикрытия, кроме чахлых кустов акации.
     В тот момент, когда Ева замолкает, запутавшись в словах или просто устав нести околесицу, к нашей скамейке подходит одна из таких парочек: двое со взорами, затуманенными то ли вином, то ли кокаином. Нас они не замечают. Они поглощены всепожирающим поцелуем а-ля "напалм". Мы для них - мелкие безобидные насекомые.
     Не разнимая губ, молодые люди оккупируют противоположный край скамьи. Их движения - движения зомби - безотчетны, но точны. Сначала садится Он. Верхом на него усаживается Она. Проворные руки партнера заворачивают ее и без того короткую юбчонку до пояса. Под юбкой нет ничего, и присутствующие могут насладиться видом смуглых аппетитных округлостей. Девица, так и не прервав затяжной поцелуй, копошится некоторое время в районе гульфика своего возлюбленного, в результате чего оттуда, как джин из бутылки, выпрыгивает солидный и весьма решительно настроенный фаллос.
      Дальше все происходит в ритме карнавала. Экзальтированные отроки приступают к бескомпромиссному половому акту, безыскусность и энергичность которого может оставить равнодушным только придорожный булыжник или слепца. Чем не повод, чтобы последовать их примеру? Все-таки лучше надуманных бредней.
      Заряженные чужой похотью, мы с Евой бросаемся в объятия к друг другу, проникая руками под одежду, достигая интимных уголков наших тел, при этом, не забывая как истинные вуаеристы внимательно следить за сексуальным танцем соседей. Восхитительно возбудительный танец! С удивлением и восторгом я обнаруживаю нервозную пульсацию собственного члена в ладони изнывающей от желания Евы.
      Заняв ту же позицию, что и соседка по скамье, Ева пару секунд тратит на то, чтобы расправиться с трусиками. Моей плотью она овладевает с безжалостностью захватчика (кажется, еще немного - и она издаст яростный победный рык).
     Все происходящее напоминает конкурс гетеросексуальных танцев, в которых две необычайно техничные пары в такт, выверено до долей секунды, совершают па в жестком ритме, слышном только им. Правда, па у танца не слишком замысловаты, но в этом виновна только Природа, учитель танцев прекрасный, но с не слишком богатой фантазией.
     Восторженный индейский клич, свидетельствующий об успешном достижении оргазма танцоршей из соперничающей пары, действует на Еву подобно хлысту. Ее влагалище начинает творить невероятное. На мой член, захлебывающийся в потоках вязкой теплой влаги, обрушивается лавина умопомрачительных спазмов. Ева подхватывает тональность индейской песни соседки. И теперь танцевальные состязания превращается в конкурс песни и пляски.
     Возможно, кому-то из мужской половины аудитории покажется неполноценным наслаждение без логической концовки. Но - Бог мой, господа, - вы даже не представляете себе всю глубину новизны тончайших нюансов ощущений совокупления без эякуляции. Поймайте радугу, и тогда вы почувствуете слабое подобие того, что я испытал в тени акаций, оседланный Евой, гораздо более основательно, чем Хома Брут коварной панночкой.
     В изнеможении Ева падает на скамью рядом с юной любительницей приключений. Пастор Шлак был бы до смерти шокирован их непристойным видом - задранные юбки, взъерошенные мокрые лобки. Но ансамбль сексуальной песни и пляски не завершил еще выступления. Короткий тайм-аут. Мужчины в припадке жесточайшей флегмы затягиваются сигаретами. Дым приятно щекочет ноздри. Где-то в заоблачных далях лениво ворочается мысль о том, что окрестности кишат потенциальными наблюдателями. Случайные прохожие, озабоченные пацаны, а то и того хуже - стражи порядка, - кого из них не остановит живописная композиция в духе Ватто, достойная внимания и юношей, обдумывающих житье, и старцев, плывущих по волнам философии и воспоминаний. Что за картинка! Загляденье, а не картинка: две расхристанные нимфоманки, в изнеможении сжимающие бедра, и два сочувствующих им аморальных типа с расстегнутыми штанами, блаженствующих в лапах никотина.
     Вскоре в женской части нашего ансамбля происходит некоторое шевеление, в результате которых дамы меняют кавалеров с молчаливого согласия и из любопытства последних.
     Поверхностное знание анатомических особенностей новых партнеров задерживает начало второго отделения. Но не на долго. Моя юная партнерша чересчур усиленно вертит задом, полностью уверенная в моем опыте и сноровке. И хотя мне стоит немалых усилий "забить шар в лузу", она права: я еще недостаточно стар, чтобы надеяться на помощь дамы.
     Когда получено доказательство того, что игра в эротический гольф на бульварной скамье - мое призвание, и моя головка надежно уперлась в самое дно ее влагалища, по телу девицы пробегает судорога. Я не поручусь, что это судорога любви: отвращения в ней не меньше, чем наслаждения. Секс - не любовь. Секс выше любви. Секс - заколдованный коктейль, в котором любовь соседствует с ненавистью, духовное с телесным, человеческое с животным, красота с отвратительным... Так что странная судорога юной незнакомки не такая уж странная.
     Но... О, женщина, имя тебе сумасбродство. Ты никогда до конца не уверена в своих желаниях. Обе наших дамы, не сговариваясь, заняли одинаковые позиции - спиной к лицу партнера. Их нравственность придушена, но не до конца, и все еще царапает костлявой рукой женскую гордость. Незнакомый мужчина, случайный половой контакт, - абсурдность ситуации заставляет избегать взгляда партнера, которые все равно, что взгляд греха - невыносим.
     Второе отделение авангардного спектакля под названием "Безумству сексоголиков поем мы песню" заканчивается, как и полагается, быстрее первого. Смутное внутреннее беспокойство в душе - от предчувствия предстоящего покаяния и во влагалище - от непривычной формы и поведения пениса, обе "наездницы" обрушивают на измочаленных"скакунов" максимум усердия, стремясь любой ценой и как можно быстрее достичь вершины. И это им удается до смешного легко.
     Даже не насладившись кайфом в полной мере, обе с нескрываемым облегчением спрыгивают с пенисов, торчащих как варварские орудия пыток, и суетливо поправляют юбки с видом слегка нашкодивших воспитанниц монастыря. По правде говоря, к финалу представления я и сам теряю остатки склонности к вуайеризму и эксгибиционизму. Ситуация представляется мне уже в ином, совсем не веселом, свете. Так что из юных, но уже изрядно потрепанных недр девицы мой член выныривает как-то и скучно и грустно.
     Молодежь испаряется по-английски: сначала Она, гордо и не оглядываясь (секс еще не повод для знакомства), затем Он, вжав голову в плечи, смущенный и недоумевающий. Ева за скамейкой скачет на одной ножке, пытаясь одеть трусики: в зубах у нее уже зажата сигарета. Кое-как приведя себя в порядок, она просит тихо закурить. Два силуэта на заброшенной скамье, забрызганной свежей спермой, два силуэта, окутанные вечерними сумерками и дымом сигарет - чем не сюжет теперь уже для кисти Сёра.
     23.00. Не знаю, сколько на самом деле у человека дыханий, но у меня последнее. Я бреду домой, мечтая об одном, о спасительных стенах родной квартирки. Кажется до нее так далеко: грязный, заплеванный, загаженный собаками и пьяницами двор, ступеньки лестницы, подъем в лифте... При одной мысли о замкнутом вонючем пространстве кабинки лифта, мне становится нехорошо. Вряд ли удастся подняться в одиночестве без тягостного эскорта какой-нибудь замученной постылой службой угрюмой личности. То, что наши замученности будут необычайно схожи, кажется мне тошнотворной гнусностью.
     Я нерешительно переминаюсь с ноги на ногу, пропускаю в подъезд одиноких, холодных, помятых людей, с которыми у меня нет никакого желания иметь ничего общего.
     И тут кто-то неудержимо веселый бросается мне на шею. Я едва не валюсь с ног. Кто-то завладевает моими губами. Кто-то ерошит мне волосы. Кто-то обладает выдающимся бюстом и значительным ростом, что не только не радует меня, но и мало что проясняет: среди моих подруг крайне ограничено количество малорослых женщин с неразвитой грудью. Мои несчастные обонятельный рецепторы, отупевшие от дневной круговерти запахов, вдруг взбадриваются и преподносят неожиданный подарок. Идентификация женщины успешно завершена: тончайший аромат невыразимо французских духов сопряженный с флюидами вечной жизненной радости может сопровождать только единственную. Передо мной мой музыкальный наставник, моя вечная любовь, моя благословенная Инга Васильевна.
     Облегчение, которое засияло в моих глазах, ей вряд ли понятно. Я просто хорошо помню, что эта роскошная женщина не страдает бешенством матки. В любое другое время я не посчитал бы сей факт за достоинство, но только не сейчас.
     Ей не понятно мое состояние, но она его хорошо чувствует. И этого достаточно. У меня нет сил говорить - она не удивлена. У меня нет желания воспринимать чужую речь - ну и хорошо. Помолчим. Посмотрим друг другу глаза. Не так уж важно понимать, главное - чувствовать. И мы смотрим друг другу в глаза, испытывая легкое блаженство, о которой так хорошо спел неподражаемо вертлявый Принс "Ooh We Sha Sha Coo Coo Yeah", что по-русски означает "Лучше всяких слов порою взгляды говорят". Пошло, но зато сентимета-а-ально.
     Мы поднимаемся в лифте, держась за руки, как малые дети.
     Входим в ее квартиру (при чем она не подозревает, что я вошел сюда уже дважды за день; жаль, что это не река), обмениваемся необязательными фразами, совершаем бесцельные движения, делаем бессознательные жесты, и я чувствую, как становлюсь легче, прозрачнее, становлюсь чем-то средним между воздухом и музыкой, наверное, таково обычное состояние ангела небесного.
     Мы сидим при свечах и слушаем Малера (девятая симфония, блеск!). Конечно, мы могли поговорить о Верлене, Верхарне, Рильке, Рембо и Бодлере - о! поэзия наша излюбленная тема в перерывах между любовью и любовью. Но сегодня у нас нет желания бродить по кладбищу слов и сравнений, мы просто сидим при свечах, потягивая из хрустальных бокалов терпкое вино магического пурпурного цвета, и слушаем Малера.
     Впрочем, кроме музыки великого композитора мы прислушиваемся еще и к друг другу. Мы способны общаться мыслями, не высказанными вслух. Сначала чуть слышно пробиваясь сквозь мощные слои симфонизмов, затем все явственней пробивается ко мне внутренний голос Инги, вкрадчиво-обходительное сопрано, принимая на себя ведущую партию симфонии - удивительное дополнение, против которого не стал бы возражать, я думаю, сам автор.
     - Ты сегодня неразговорчив. Ты что, мне не рад?
     - Прости. Я всегда рад тебя видеть... И слышать. Даже не знаю, что мне приятнее. Такчудно на тебя смотреть. И обонять. И осязать.
     - Я люблю, когда ты говоришь. Мне приятно тебя слушать. Не знаю лучшего собеседника, чем ты.
     - Ты мне льстишь.
     - Ни чуть... Был трудный день?
     - Да очень насыщенный... умственной работой.
     - Обманщик. Знаем мы вашу умственную работу. Скольких женщин ты сегодня осчастливил? Двух? Трех? Сотню другую?
     - Не знаю, не считал, но по обывательским меркам достаточно, по меркам царя природы, готовящегося к прыжку, наверное, нет.
     - Сколько же тебе достаточно женщин?
     - О, я максималист. Меня устроят только все женщины мира.
     - Ты не максималист. Тыпсихопат. Ты монстр.
     - Согласен. Еще обожаю, когда меня называют тварью. Это слово пахнет адом, а наслаждение, как тебе известно, рожденоадскими силами.
     - Не строй из себя философа-романтика. Тем более, что не способен понять такую простую вещь: что познать до конца одну женщину - значит познать всех женщин.
     - Неплохая сентенция. Ничуть не хуже такой: познать всех женщин - не означает познать суть даже одной женщины. Дело не в знании, я давно смирился с непознаваемостью этого мира. У каждого из нас в голове свой блоу-ап , но кто умеет его разгадать? Все, что меня по-настоящему волнует - любовная гармония тел, познаваемая через личный опыт. В каждом случае я получаю различные результаты.
     - По-моему, ты придумываешь их сам, витаешь в мире сексуальных иллюзий. Результаты, если и отличаются, то не намного. Анатомически - что ж поделать - все женщины одинаковы, у всех вдоль, а не поперек.
     - Оригинальная мысль, хотя я и немного шокирован еегрубой объективностью, учитывая вашу деликатность, Инга Васильевна. Конечно, мы все рабы физиологии, но телесное в сексе, при всей его главенствующей роли, еще не все. Тело задает ритм, пульсацию, бит. Душа направляет мелодию. Фантазия плетет нескончаемую паутину гармоний. А сколько нюансов, сколько прозрачных воздушных арок неизвестного, непознанного происхождения! Пока я жив, я не могу отказаться от этого упоительного волшебства. Я трахаю, следовательно, я существую.
     - Оригинальная мысль, хотя я и немного шокированаее циничностью, учитывая твою воспитанность.
     - Лучше и правдивей не скажешь. Я раб женского оргазма, ничтожный в сравнении с ним. Помнишь у Лоуренса: мужчина, занимающийся сексом смешон. Конечно, ведь о его удовольствии и говорить-то нельзя без смеха. Я орудие женской услады и счастлив этим. Надеюсь, этим и отличаюсь от основной массы самцов, для которых все наоборот: женщина - аппарат для удовольствий, этакое самоходное влагалище.

страницы: [Пред.] 1 2 3 4 [След.]

 | м | новое - старое | эротические рассказы | пособия | поиск | рассылки | прислать рассказ | о |

  отмазки © XX-XXI морковка порно фото Понедельник 24.09.2018 01:04